Пятьдесят шесть изданий, которые вел корректор Крект, сроднили его с этим бессмертным произведением, и пятьдесят седьмое было для него, как встреча с близким, дорогим человеком. Откуда же взялось это смутное, тревожное предчувствие?

В сознании корректора Кректа внезапно замаячило слово "автобус". Как будто он только что его прочитал. Но каким образом в романе восемнадцатого века может идти речь об автобусе, появившемся двести лет спустя?

Впервые за сорок лет работы корректор Крект решил отвлечься от грамматики и посмотреть на текст другими глазами. И вот что он в нем увидел, верней, прочитал.

Когда обитаемость в прошлом необитаемого острова превысила все допустимые для обитания нормы, президент Робинзон пригласил к себе государственного советника Робинзона и сказал:

- Мы поставлены перед исторической необходимостью...

Перед исторической необходимостью бывший необитаемый остров находился с тех пор, как перестал быть необитаемым: через него проходила главная историческая магистраль, и к Истории относились, как к маршрутному автобусу: "Сегодня номер пятый идет по маршруту двенадцатого. А завтра он пойдет по маршруту седьмого". История, как старый, видавший виды автобус, давно привыкла ходить не по своему маршруту, и она звонила больше, чем двигалась, как старый, видавший виды трамвай.

- У сапожника Робинзона родился ребенок, - продолжал президент. - Это ставит нас перед исторической необходимостью. Мы не можем допускать, чтобы каждый сапожник... - "изменял маршрут нашего автобуса" - мог бы закончить он, но вместо этого сказал неопределенно: - М-да... Вы меня понимаете?

"Был один Робинзон, а стало три Робинзона, - недоумевал корректор Крект. - Интересно, они родственники или просто однофамильцы?"

Он продолжал читать. Президент Робинзон сожалел о тех временах, когда остров был необитаемым, когда на нем жил только основатель его Робинзон со своим Пятницей. Советник осторожно поправил его: "Со своей Пятницей". Аргументировал он это тем, что Пятница была женой Робинзона.